Юлия Стецюк — региональный представитель поисково-спасательного отряда «ЛизаАлерт» Новосибирской области. Она 11 лет живёт помощью людей, которые потерялись и которым необходима срочная помощь. Что помогает добровольцам снова и снова возвращаться к поискам, если пришлось пережить нахождение погибшего? Как ищут человека с деменцией? Действительно ли в поисках помогают ориентировки в сети? Об этом, а также о трагичных и резонансных историях пропажи людей — в интервью nsk.aif.ru.
Ирина Харитон: В вашей группе последнее время часто вижу ориентировки пожилых людей с призывом людей на поиски. Расскажите, как ищут бабушек и дедушек, которые часто не могут позвать на помощь?
Юлия Стецюк: Мы разделяем пропавших на разные категории, и по каждой работаем по разным методикам и алгоритмам. То есть, если это дети, мы работаем по одной методике, если это взрослые с какими-то ментальными отклонениями, психическими заболеваниями, это другая методика, пожилые — это отдельная категория. Зачастую люди в пожилом возрасте страдают заболеваниями, связанными с потерей памяти. Каким образом происходит поиск в городской местности? Первое — мы проверяем все места привязок. Люди в пожилом возрасте с Альцгеймером, деменцией могут идти по старым местам привязки. Например, они вспоминают, где они раньше работали или жили. Вспоминают какой-то отрезок своей жизни из далёкого прошлого. Мы стараемся максимально подробно выяснить у родственников, где бабушка раньше жила, работала. Родственники часто не понимают, зачем эта информация, это было 50 лет назад, а бабушка пропала сегодня. А вот мы понимаем, что зачастую люди стремятся именно к своим местам привязок в молодости. Мы проверяем эти места, запускаем патрулирование улиц, опрашиваем соседей, свидетелей, сотрудников магазинов у родственников обслежуем те места, где может, либо мог недавно находиться пожилой человек. Мы ищем камеры наружного видеонаблюдения, выясняем, чьи это камеры, просим помощи у этих организаций, чтобы найти человека. Мы расклеиваем ориентировки, чтобы люди, которые видели нашего пропавшего, сообщили нам важные сведения. Прозваниваем все больницы города, максимально распространяем информацию в сети. Примерно вот так происходит поиск в городской среде.
— Где чаще находят таких людей? Действительно на каких-то их старых маршрутах, где они раньше жили, или успеваете обнаружить человека недалеко от дома?
— Всё по-разному, каждый поиск индивидуален. Многое зависит от того, когда нам сообщили об исчезновении человека. Например, если бабушка вышла выкидывать мусор, не вернулась через час, и родственники уже понимают, что случилась беда, они могут позвонить нам сразу же. И у нас больше шансов найти бабушку, которая ушла час назад, а не сутки. По горячим следам мы туда отправим автономную группу из двух-четырех человек, которые сразу пойдут на место и начнут искать бабушку по задаче. Поиск в городе осложняется тем, что человек может сесть в общественный транспорт и уже в течение двух часов быть на другом конце города. Если он пропал сутки назад, мог уехать, куда угодно. Например, отправиться на вокзал, чтобы уехать в места, где он давно жил.
— Когда обходите территории, запрашиваете у владельцев видеокамер доступ к записям. Они охотно идут навстречу?
— К счастью, всё реже встречаем сопротивление, потому что всё больше организаций знают про отряд, понимают, кто мы. Конечно, есть и такие, кто работает только через полицию. Есть такие, кто берётся сам камеры посмотреть, но это не очень хорошая история, потому что наши ребята уже знают, как смотреть, что смотреть, что сверить и так далее.
— Ежедневно очень много ориентировок распространяется в сети. На детей часто реагируют. Но нет ли такого, что люди привыкли к информации о пропавших и не обращают на неё внимание?
— У нас было немало случаев, когда мы находим человека именно по свидетельству. Человек прочитал ориентировку в сети или домовом чате, звонит сам и сообщает, что видел разыскиваемого. Это очень хорошо работающий инструмент, потому что людей пропадает много. Далеко не все заявки у нас уходят в ориентировку. Некоторых мы находим прозвоном больниц. Многие удалённо работают по поиску, отправляют обратившихся в автономные группы, и человек находится. То есть количество ориентировок — это половина от всех пропавших на самом деле.
— А бывают ли случаи, когда поиски совсем не дают результата? Как вы и отряд переживаете подобные ситуации?
— Такие ситуации бывают, и мы стараемся, чтобы их было как можно меньше, потому что даже когда мы находим погибших людей, это тоже результат. Что касается ненайденных: есть ориентировки, которые мы разместили в сети, но не было активных выездов. А есть поиски, где мы очень много дней искали человека. Но, к сожалению, это не дало результата. Если мы понимаем: что-то можно сделать ещё — мы делаем. Бывает, через годы едем доискивать этого человека по другим немного методикам и алгоритмам. Стараемся такие ситуации не пропускать через себя. Иначе просто случится выгорание и нашего добровольчества станет намного меньше. Но всё равно даже при таком подходе неудачные поиски оставляют след в душе.
— Какие поиски за последнее время вам запомнились больше всего?
— За последний год это был поиск мальчика, который вышел из дома и пропал. Его искали долго, много людей, искали днями и ночами. К сожалению, подростка нашли погибшим. Это был резонансный поиск в Новосибирске.
Есть, конечно, и поиски, которые заканчиваются хорошо, например, в прошлом году мы искали дедушку. Это был май, но очень холодный, лежал снег. И спустя пять дней дедушку удалось найти живым. Отряду этот поиск сильно запомнился, потому что ребята и дедушка пять дней находились в природной среде, в экстремальных условиях. Ребята были, конечно, в шоке.
На самом деле, спустя 11 лет в отряде поиски не оставляют такого большого следа. Конечно, когда человек приходит в отряд, он на эмоциях, запоминает каждый поиск. Но спустя время мы уже к этому относимся немного не так. Заявка поступила, мы сделали всё возможное, что от нас зависело. И иногда невозможное, чтобы найти человека. Мы закрыли поиск, нашли живым, либо погибшим и приступили к следующей заявке. В активный сезон заявок может быть восемь-девять-десять, и все они срочные. Допустим, все в лесу. В таких условиях мы вообще не запоминаем, как зовут пропавшего, потому что ты запустил один поиск, а следом пришла ещё одна заявка.
— Вот вы сказали про 11 лет . Это очень внушительный срок. Поиски отнимают очень много личного времени и ресурса. Как вы попали в отряд? Почему решили остаться и почему остаются другие поисковики?
— Я начала интересоваться отрядом, когда мне ещё не было восемнадцати лет. Тогда, по-моему, в Северном районе Новосибирской области пропал ребёнок Лёша. Насколько я знаю, он до сих пор не найден. Тогда ещё как таковых поисковых отрядов не было, но его уже начинали искать, был один отряд Новосибирске. Я тогда заинтересовалась. Потом, спустя время, подписалась на отряд, который только сформировался. Они искали человека, который будет развивать соцсети. У меня было свободное время, я откликнулась. Потом приехала на один из поисков в Томске, пропала трёхлетняя девочка. Её похитили из детского сада. Это было очень громкое дело. Тогда в Томск приехали добровольцы из федерального отряда «Лиза Алерт». Девочку искали много людей. Это был незабываемый поиск. К сожалению, малышку нашли погибшей.
Юлия взяла небольшую паузу, всё-таки вспоминать такой момент очень трудно.
— После этого поиска я думала, что я не останусь, потому что детские поиски — особенно которые закончились плохо — оставляют след, как бы ты ни пытался отстраниться. Но спустя время я выехала ещё на один поиск. Потом ещё один. Ребята в отряде дружные, они тебя всячески поддерживают. И как-то так получилось, что пошёл второй, третий, четвёртый поиск, и ты уже в отряде, с этими ребятами. А после поиска приходите в себя, друг друга поддерживаете, поздравляете. И вот так вот ты остаёшься в этом отряде.
Отряд отнимает на самом деле очень много времени, но опять-таки, у нас 24-25 направлений. Вся деятельность ориентирована на максимально эффективное реагирование по каждой заявке. Все эти направления разные. Например, у нас есть удалённое направление, инфогруппа, группа прозвонов и так далее. Иногда девочки просто не знаю, как справляются, потому что заявок приходит очень много. У нас, наверное, не было в последние время ни единого дня, чтобы не постапала заявка на поиск попавшего человека. Когда заявка приходит, нужно прозвонить заявителю, прозвонить больницы… Это огромная работа по заявке. А бывает заявок пять-шесть, семь-восемь. Поэтому девочки работают каждый день. Есть ребята пешие поисковики, которые ходят искать в лес, в город. У нас люди спрашивают: «Почему вы не объявляете сбор на поиск? Там пропал такой-то человек». А мы много поисков закрываем внутренними силами отряда без привлечения людей извне. В своих закрытых чатах мы ищем экипажи, они выезжают, проводят работу. Если у нас в группе нет сбора на поиск, это не значит, что работа не ведётся. Работа в отряде идёт 24/7.
На самом деле, мы уже сейчас не понимаем, как люди живут обычной жизнью. Вот они пришли с работы, что они делают? Нам это уже дико, что ли, потому что вовлечённость у нас глобальная. Но это не значит, что человек, у которого есть только пара свободных часов вечером, не может быть нам полезен. Если в это время он готов помогать отряду, мы обязательно найдём ему применение. Если он не может приезжать, а может работать только из дома, мы найдём ему применение в инфогруппе. Мы всему научим и всё покажем.
— Если мы говорим не про пожилых, детей или людей с заболеваниями. По какой причине чаше всего теряются люди, если речь не о криминале?
— Скорее всего человек столкнулся с какой-то тяжёлой жизненной ситуацией. Возможно, он просто решил прекратить всё общение с близкими вот таким образом. Никому не сказал, и если его будут искать, то решат, что с ним что-то случилось.
— Вы упоминали лесные поиски. А если говорить про погоду, она сильно усложняет работу?
— Это часть жизни. Мы понимаем: если идёт ливень, а бабушка потерялась, ребята всё равно пойдут её искать. Они понимают, что этой бабушке сейчас намного хуже, чем им. Она может находиться вторые сутки на улице под этим ливнем. Конечно, мы бы хотели, чтобы погода всегда была идеальная. Но так не всегда получается. Летом мы искали в Чёрном Мысе дедушку, который до сих пор не найден. Но мы очень много сил потратили, чтобы его найти. И поиск продолжается. Тогда была жуткая жара, аномально жарко. Ребята находились под открытым небом. Было максимальное количество гнуса. Просто я звонила ребятам в штаб, я говорю: «У вас там что, трактор работает? Отойдите, ничего не слышно». Они мне говорят: «Нет, это не трактор, это гнус». Вот в таких условиях были ребята, тепловые удары получали. Но они продолжали туда ехать изо дня в день, продолжали поиск. Это какие-то суперлюди, как я их называю. Мы подстраиваемся под погодные условия, потому что варианта другого нет, люди теряются в абсолютно в разную погоду. Некоторые уходят в лес, когда было тепло, но резко пошёл ливень, стало холодно. Мы понимаем, что человеку там плохо и едем его искать.
— Какие ещё обстоятельства осложняют поиск?
— У нас очень большая область. Отдалённые районы — это сложно, вот взять Татарский район, Там бывает попроще, потому что там рядом наши коллеги из Омска, которые могут прийти на помощь. А если говорить, к примеру, про Краснозёрский, то туда мало находится добровольцев на выезд. Не все могут себе позволить ехать куда-то семь-восемь часов искать человека. Не потому, что им лень, а потому, что на следующий день надо идти на работу. И это бессмысленно, они приедут на поиск, один час поищут, и им уже нужно ехать обратно домой. У нас была мысль создать там какие-то свои небольшие филиальчики, где мы обучим людей, которые будут работать на местах. Но это не всегда эффективно, потому что если в Новосибирске заявок много, то в каких-то отдалённых районах заявок мало, ребята теряют мотивацию и просто уходят.
Но нам всегда нужны люди. Есть одна песня: найти того, кто заблудился, гораздо проще, чем найти того, кто захочет искать. Людей теряется много, нам нужны люди, которые хотят помогать. Мы очень ждём таких заряженных людей.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
